Инкрустированные временем стеклянные пузырьки, заржавевшие инструменты, мореные потолки. Бьющийся в прорубь окна зимний синий свет. Сухой водоворот искорок пыли, опускающийся на подставленную ладошку. Избитые морозом столы, разноцветные порошки, затейливые жестянки. Мягкое-мягкое покрывало из снега. Завядшие цветы в серенькой глиняной вазе, висящей на грубо сколоченной из досок стене. Покосившиеся часы. Просыпанные зерна кофе. Тени в покрытом изморозью зеркале. Трогательные кружевные салфетки. Тусклые изголовья, паутинные уголки, ягодные запахи. Иссиня-синие крупинки пороха. Черная барракудья спина ружья на полу. Рубиновые капельки, алые бусинки по снеговой перине. Пухом лебяжьим укроет зимушка. И волны рядом. Шумят.

Проклятая весна! Снег, грязь и ужас. Низкое, душное небо и далекий гул боя. Зачем фюреру эта гнилая земля? Иоганн сплюнул, и прислонившись спиной к дереву рядом с полусгоревшим зданием, закрыл слипающиеся глаза. Привиделась родная Франкония. Вот, где весна, ребятки, вот где нам всем нужно сейчас быть. А не лежать в этой вечной мерзлоте. Неужели он один остался из всего взвода? Иоганн набрал воздуху и, не открывая глаз, крикнул: "Wo ist die Sonne?!" Ответом ему послужила автоматная очередь, выбившая из дерева кучу щепок. Иоганн ухмыльнулся и, быстро перекатившись за остов автомобиля, швырнул в здание, где засели русские, пару гранат. Раздался взрыв и и послышались крики. Какой же у них отвратительный язык! Иоганн вслушивался в крики русских и лишь болезненно морщился. Нет, ну вы только послушайте, например - "popritzelit", а? Ну а как вам - "bulkatit"? Чудо, а не словечки! Иоганн опять сплюнул. Он здесь один, теперь уж он это не просто знал, он это чувствовал. А коли так, ребятки, то и осталось-то дел у бывшего пивовара всего ничего - пойти и забрать с собой на тот свет как можно больше русских. Эх, все бы сейчас отдал за глоток Цирндорфера. Иоганн кашлянул, деловито оправил форму, закурил и вышел из-за автомобиля. Он видел, как русские мечутся по окнам дома напротив, обалдевшие и растерянные от его наглости. Он улыбнулся, передернул затвор на своем StG 44 и побежал, крича, навстречу смерти по страшному, кроваво-черному снегу...


( Read more... )

Балдею от этой вещи, хоть режьте! (((:

"Трудно людям нашего мира не только понять причину бедственного своего положения, но и сознать самую бедственность этого положения, главное вследствие того главного бедствия нашего времени, которое называется прогрессом и проявляется лихорадочной тревогой, торопливостью, напряжением труда, направленного на совершенно не нужное или очевидно вредное, постоянным опьянением себя все новыми и новыми затеями, поглощающими все время, и, главное, безграничным самодовольством. Дирижабли, подводные лодки, дредноуты, 50-зтажные дома, парламенты, театры, беспроволочные телеграфы, конгрессы мира, миллионные армии, флоты, профессора всяких школ, миллиарды книг, газет, рассуждений, речей, исследований. И люди в такой лихорадочной суете, торопливости, тревоге, в таком напряжении труда, направленного всегда на совершенно не нужное, даже явно вредное, и в таком при этом непрестанном восхищении от самих себя, что не только не видят, не хотят, не могут видеть своего безумия, гордятся им, ожидают от него всяких великих благ и в ожидании этих великих благ все больше и больше опьяняют себя все новыми и новыми затеями, имеющими одну цель -- забыться, и все дальше и дальше завязают в безвыходности и политических и экономических, и научных, и эстетических, и этических неразрешимых противоречиях."

Здание высилось перед ним огромной черной массой. Он разглядывал ввалившиеся окна, торчащие там и тут балки и бетонные сваи, чуть подсвеченные красными лучами заходящего солнца. ( Read more... )

Строгие черты птичьего полета. Оперенные птенчики, родные глаза. Опаленные причащением перья, смеющиеся угольки, мудрый прищур на усатом лице. Четыре на четыре будет восемь. По сенным полям, по раскатистым погостам, по кровавым шторам. Молитвенно дышать под штукатуркой, прикладывать потные ладони в изысканном жесте, стоя под разрушающейся от пожара крышей. Смотреть, как мчатся по желтым лугам лошади, лежать в одуванчиках, пробовать сочащиеся ягоды потрескавшимися губами, заставлять других делать. Прятать за рубахой костяной крест и точить горлом портвейный янтарь. Обманутый морем, прикрытый нашими, призванный спасать. Так надо, так надо. Просыпаться у бревенчатых шатров, бредить стеклянными болотами, чувствовать удушенный свет сыпящийся с зеркала простого зеркала лежащего на резном столе в квартире заполненной шорохами и пылью любви. Ты слышишь, как они шепчут там.. вот там, в углу? Ты чувствуешь как они сопят? Как ворочаются в тепле? Как им потно от собственных мыслей? Солонит от сетей. Тошнит от крови. А кругом листопадь и похрустывают окна, и студенеют от ветра музыкальные пальцы. Оссссссень.

День потихонечку остывал. Над рекой начинали звенеть мошки, а по берегу уже поползла сгущающаяся тень. Набегавшаяся за день детвора сидела у моста и глядела, как играет в воде рыбка. Иногда они звонко хохотали, болтая о чем-то. Вдруг один из них, крепкий чернявый помещичий сын, вскочил и крикнул:

( Read more... )

Как же мерзнут ноги. Они всегда были самым чувствительным местом у Джека. Еще в детстве, когда остальные мальчишки с криками плескались в стремительной, как пума, горной реке, он был вынужден торчать на берегу, потому что его бедные ноги мгновенно сводило, как только он заходил в бурлящий и пенящийся поток воды. Джек вздохнул и посмотрел на черное небо. Оно не ответило ему. Просто отвело взгляд - бездушное, безжизненное, пустое. Внезапно с дальней ели сорвалась крупная шапка снега и какая-то птица бесшумно порхнула в ночь, оставив Джека смотреть как качается потревоженная ветвь. Он выдохнул и маленькие серебряные искорки закружились в прозрачном дыму, в который превращалось его дыхание на морозе.
( Read more... )

Чего же больше в этих затихающих вечерних звуках? Сожаления о пролитом дне? О мелькавших по окнам домов искорках? О свежем воздухе? О фонтанах птиц? О слепящих признаниях? Склони голову, опусти руки, подчинись волне. Всеохватывающему чувству весенней цыганщины, несущемуся на тебя, сметающему все на своем пути. Слышишь, как ревет в парке тюльпановый прибой? Как вырываются с корнем деревья? А чувствуешь ли ты соленую водяную пыль, что блестит в лучах заходящего в невидаль апреля? Обернись, может ты заметишь как летит по подворотням огонь любви? Как выжигает он пропавших в зимней темноте? Прислонись щекой к холодной слюдяной кружечке. Отмахнись, забудь. Будь готовым всегда. К хмельной кровавой пене рассекаемых на части душ, молитв и сердец. Не гуляй под оранжевыми ящерицами облаков, не ходи по пятам, путай следы резиновых кед своих. И тогда может быть в кухне-одиночке тихонечко шелохнется белая занавеска, выйдет из-за нее прекрасная полночь и подарит тебе пару ягодок терпкой весны! А там уж и летние небоскребы сосисок, там уж дубравы меченых коней, там белые бдения у кострищ. Готовь бочки с алым напитком, запрягай неврастению, будет хороша жисть молодая! Краса будет! Сласть бормотная! Да пригожа же будет у тебя ряса с косынками! Ты только понимай хорошенько. Ты только соображай помаленьку. Ты только не садись у полей туманных по одному. Не забывай тепла маетного, не черти палочкой в ручьях ничего, не надо. Ты камешки собирай да тиной одной зарастай по подъездам. Жди месяца горячечного, стройного. Дыми трубку и не стриги бороды. Соловей да бодрей. Дыши одной лишь любовью. Одною своею любовью.

Сонмы растерянных движений руками посреди тронного зала. Попытки влезть повыше и разглядеть то, что стоит на возвышении, ближе к окну. Прохладные чужие тела, горячие взгляды. Изысканные позы участия и кривые позвоночники. Ягодные запахи, липкое вино, черные брови. Радостные крики увидевших. Приятная зима внутри. Сопротивление, падающие платки, безучастное шатание. Отворяются высокие двери и в зал заходят слуги. Несут хорошо заточенные ножи. Позолота на головах, прекрасные улыбки, дождливое волнение перед смертью. Раскаленные потоки боли. Отличный вечер. Невольная ночь и темень. Ну а уж потом занимается сильная сизая заря. Орошает светом, будит осолоневшие веки, дергаются пальцы, потная зевота, молчание. Морозное утро лечит и стыдит. Идут по снегу, по снегу, по снегу, сушат волосы под фонарями, раскачиваются в такт автобусов, трамваев, троллейбусов, вагонов метро и монорельса, стемятся в заспанных элетричках, поездах и великих дирижаблях. Собираются в стаи. Кормятся, боятся, кричат. Отличная неделька. Проскакивают радостные возгласы увидевших. Пытаться дотронуться хотя бы до шторы, что скрывает то, что стоит повыше, вот там, у окна. Красные губы, песни под гитаристов, завитые мнения. Небеса. Пробежка под выстрелы из миллионов ртов. Разрывающиеся головы, татуированные умы, учебники и заглавия. Пункты и запятые. Циферки, фармакологические конференции, болезни животных. Попытка остановиться, попытка обернуться, попытка любить. Морозильные камеры наблюдения за природой. Очки и места. Биллиардные гении, пиво с петрушкой, табачок. Отличная жизнь.